Любовь - она такая смешная. Идешь себе по жизни весь такой умный, взрослый, а потом приходит она. Разводит костер. Заводит с тобой разговор. Смотрит на тебя. Осматривает, я бы даже сказал. Как будто оценивает, подходишь ты ей или нет. Думает, взять ли тебя на работу. Задает вопросы. Такая красивая, даже скромная. В маленьком черном платье от Coco Chanel, прикрывающем ее колени. С морщинками на лбу, но совсем маленькими, как у ребенка с тяжелой болезнью,  который слишком часто морщиться от боли, повсюду настигающей его. А ты. Да что ты? Делаешь все неправильно. Прячешь глаза, только бы с ее глазами не встретиться. Глаза у нее вообще особенные. Такие голубые, что насквозь тебя пронизывают своей наивностью. Но стоит тебе только посмотреть в них, видишь, как они смеются над тобой. Смотришь в эти глаза, и жить хочется. И умереть иногда. Но сначала обязательно пожить немножко. А когда она уходить собирается, боишься, что не понравился ей. Трясешься весь, то ли от страха, то ли от холода. Хочешь  что-то сказать в свое оправдание, а вырывается только одно: «Простите, вы…Вы платье запачкали». 

Моя история началась так же, как и миллиарды других похожих на нее романтических историй. Так же, и миллиарды других историй, закончилась. И, может быть, прочитав её, вы подумаете, что она вовсе от них ничем не отличалась. Но я все-таки расскажу.

Мы встретились одной московской зимней ночью. Такие ночи ничем не отличаются от других московских зимних ночей. Дул ветер, заставляя снежинки выплясывать под никому, кроме него самого, непонятный ритм. Танец явно не удавался, и ветер, словно, выходя из себя, начинал дуть еще сильнее. Стало совсем грустно. Знаете, это совсем не передаваемое чувство грусти, смешанной с холодом. Все равно, что запивать водку виски. Или, пугать маленького ребенка, только что испугавшегося летучей мыши, монстром в шкафу.  

Я шел к другу в общежитие, где собирались студенты в честь очередного праздника. Обычные такие тусовки, где все пьют, а потом плачут или занимаются сексом. Или плачут, занимаются сексом, а потом пьют. Не важно.

Там я увидел ее. Там я полюбил Шопена. Ночь располагает к чувствам. День рассеивает их. С ней все было по-другому. Вы когда-нибудь видели ангелов? Глупый вопрос. Наверное, нет, как и я. Но почему-то, когда я увидел ее, я подумал, что именно так они и должны выглядеть. И на Страшном суде, когда мы все предстанем перед лицом Его, мне бы было не страшно, если рядом со мной будет хотя бы один такой маленький ангел. Мы виделись и раньше, но, видимо, были слишком увлечены чем-то другим и не обратили друг на друга внимание. Тогда я впервые увидел ее по-настоящему. Такой маленький, беззащитный ребенок, танцующий и распевающий какие-то песенки. Что-то такое было в ней, между последней стадией шизофрении и возведенной в миллионную степень нежностью, что заставило мое сердце почти остановиться, а потом бешено забиться и начать кричать: «Беги». Я не смог. Мне всегда казалось, что лучше что-то сделать и пожалеть потом, чем не сделать, и жалеть всю оставшуюся жизнь. Если бы вы только знали, какие у нее глаза, вы, наверное, сразу бы поняли меня. В ее больших карих глазах как будто была спрятана вся искренность этого мира. Каждое признание в любви, которое человек не решился произнести. Первый шаг младенца. И капля одиночества. Её улыбка, которую я, наверное, долго не смогу забыть, была полна чем-то особенным, чему пока не придумали слов. Люди обычно очень быстро теряют такую улыбку, когда начинают зарабатывать деньги и ругаться с соседями по лестничной клетке.

Мне захотелось уехать с ней куда-нибудь подальше из Москвы и жить там всю жизнь. И чтобы больше никого не было. И было тепло. Был домашний кинотеатр с разными фильмами и большая библиотека. А там тысячи книг. Чтобы целый день можно было смотреть кино, читать, или разговаривать, а по ночам лежать на песке и смотреть на звезды. И думать, что на одной из них живет маленький принц. А потом ждать, пока не наступит рассвет, и засыпать, не дождавшись его. Чтобы рядом с домом было огромное поле из белых роз. Каждое утро я бы вставал и приносил ей несколько штук в постель. Клал на подушку и смотрел, как она спит. Представляете: архипелаг Мечта. Остров нельзя было бы найти на карте, нельзя было бы увидеть в подзорную трубу, и только, когда я засыпал бы на песке, встречая рассвет, иногда думал, а не сон ли это. А волна того теплого моря Мечты накрывало бы меня с головой и я понимал, что эта сказка, в которую я попал, есть на самом деле. И, весь мокрый, бежал бы домой, чтобы забраться в свою теплую и сухую постель, чтобы укутаться в одеяло, утонуть в подушках, а она, которая еще не проснулась, открывала бы глаза и грела меня. Вместо этого я предложил ей поехать на Фиджи, заменив мечту на очередной земной курорт. Мне хотелось обнять ее, а, вместо этого, я говорил какую-то ерунду про то, что, если я брошу курить, мы обязательно поженимся.

Посвящается моей бабушке

В детстве книги мне читала бабушка. Я жутко не любил читать и даже на далеком острове Беринга, где я проторчал три года, и несколько месяцев из них в больнице, мне читал книги мой взрослый сосед по палате. До сих пор, правда это бывает редко, когда глаза совсем устают, я покупаю аудиокнигу и слушаю её. И вспоминаю о бабушке.

Потом моя бабушка стала читать книги брату. Потом вырос и он. А она стала читать сестре. Но моя любовь к литературе появилась именно благодаря бабушке и её нежному голосу, который посвящал меня в тайны этих многочисленных «собраний пестрых глав».

Бабка (Зарисовка)

Утро. 8:30. Станция метро Тургеневская. Я жду поезда. Рядом бабка.

Коричневые волосы закрывают лицо, а небольшие живые глаза бегают по сторонам в поисках чего-то. Обычная бабка.

Приехал поезд. Взгляд бабки забегал по нашим отражениям в освещённых стёклах. Бабка хочет сесть.

Одна из дверей находится прямо напротив меня. Бабка стоит сзади. Нет, она слева, снова сзади, вдруг она оказывается справа от меня.

Я сегодня добрый: «Бабка, проходи вперёд». Заходим в вагон. Мест нет.

«Придётся тебе постоять бабка».

Народ продолжает сидеть. Сидит женщина. Сидит её муж. Сидит парень с плеером. Рядом парень без плеера.

Вокруг толпа. Мужчины, женщины. И бабка. Она всё ещё стоит.

Станция «Охотный ряд». Выходят люди. Места освободились.

«Видишь, не прошло ещё твоё время, бабка. Настал и на твоей улице в старой однокомнатной квартире праздник. Садись, бабка, мест хватит для всех». Тишина.

«Ну что ты, бабка, не обижайся, садись, садись за то, что ты для нас сделала, за всё». Тишина.

Нет бабки, - бабка ушла, как когда-нибудь уйдём мы все.

«Бабка, бабка, где же ты?»

Стук колёс поезда…

Бабуся (Размышления)

– Молодой человек, зачем вы курите? – Я оглянулся. Сзади стояла бабуся в шапочке и с тряпичной авоськой.

Бабуся, которую вы никогда бы не отличили от сотен других русских бабушек в шапочках и с тряпичными пакетами. Бабуся, которую, вы, наверное, тоже сто раз полили бы грязью в своих мыслях, если бы она утром в метро попросила вас уступить ей место, а вам бы ну уж очень хотелось спать. Бабуся, которая, как и сотни других, доживает свою жизнь одна в своей квартире и которая постоянно носит свои тяжелые тряпичные пакеты, потому что больше нести некому.

– Знаете, я хочу рано умереть, – ответил я.

– Что вы? – она очень удивилась, – вы же такой молодой и красивый. Хотите ириску? – Она достала из сумки несколько штук и дала мне.

Мы с ней ещё поговорили, после чего она ушла, а мне почему-то стало очень грустно.

Старое поколение уходит, но большинство его представителей остаются в нашей памяти лишь обрывками фраз типа «уступите место», «что за поколение пошло» и каким-то неприятным ощущением, что они никогда нас не поймут.

А многие из нас пытались всмотреться в этих стариков на скамейках? А коли и пытались, то смогли ли увидеть в их глазах все то, через что они прошли? Если нет, то попробуйте когда-нибудь донести одному из таких стариков сумку до дома, и вы увидите то, что раньше никогда не замечали. Вы увидите жизнь, которую стоит прожить. Вы найдете друга, о котором каждый мечтает. Вы пройдете с ним по дороге, которая покажется вам дорогой в домой…      

Бабушка (Воспоминания)

Я расскажу вам историю. Вроде бы в ней нет ничего особенного, но почему-то, когда я её вспоминаю, мне становится больно. И вроде бы я ни в чем не виноват. Может быть, пора простить себе того глупого маленького мальчика, каким я был когда-то. Но я не могу.

Было рождество. Когда я проснулся утром, мама мне сказала: «Баба Аня умерла». Тогда мне было шесть лет, и я мало что понимал. Я просто молча лежал на кровати и о чем-то думал.

Через несколько дней были похороны. На них я не пошел. Школа. Позже, когда я уже вырос, и пересматривал фотографию, где моя прабабушка держит меня на руках, я вспоминал то время, когда мы были вместе. Я до сих пор часто вижу её лицо, как будто она рядом, вспоминаю её любовь, её песни, её сказки. Я не могу простить себя за то, что много лет назад, когда с ней прощались, меня не было рядом, и я тогда так и не понял, кого потерял.

Сейчас я отдал бы все, чтобы вернуться туда хотя бы на один день и поговорить с ней. Я знаю, что она простила бы меня за все. Она всегда меня прощала. Но если бы она знала, как мне сейчас её не хватает, как бы я хотел услышать это короткое слово «прощаю», которое в 19 лет стало бы для меня самым главным словом на свете. 

Наверное, те, кто вырос без отца поймут меня, начнут читать и, может быть, даже дочитают этот пост. Он посвящается человеку, которого я видел только на фотографиях. На них он держал в руках сигарету, в очках и с бородой. Помню, он держал её очень интересно, странно даже, и я, когда начинал курить, почему-то пытался ему в этом подражать. 
Смешно... Он, как и я, в один момент увидел меня на фотографии. В Венеции. На мосту.
Это было шесть лет назад. Я отдыхал вместе с родственниками в Карловых-Варах, и там встретил людей, которые были из того же города, что и мой папа. Я написал ему письмо. Написал: "Здравствуй, Максим". Вложил туда свою самую любимую фотографию, где я стоял на очень красивом мосту в Венеции. И отдал им.
Оказалось, что они не знали его. Они просто очень любили меня, и поэтому так сказали. Но все равно нашли папу и отдали ему это письмо, наверное, глупое, всего на одну страничку. И, наверное, он прочитав его, не понял, что этот ребенок чувствовал, когда писал, как он с трудом мог усидеть месте, постоянно ерзая на стуле. Он, наверное, даже не понял что, в этой страничке была вся моя любовь к этому мне абсолютно незнакомому человеку.
Я год ждал ответа. Я забрал ключи от почтового ящика на почте у мамы и каждые выходные бегал и проверял его. Но проходило время, а письма все не было. Я его так и не дождался. А потом папа позвонил маме (они тогда немного общались) и спросил: "Ну что я могу ему написать?" Он, видимо, не понял даже того, что мне не требовалось объяснений. Мне было тринадцать лет. И я ждал хотя бы одной строчки: "Здравствуй, Максим". Но не получил и её. 
Со временем я повзрослел и однажды понял, что мне уже не тринадцать. И, объездив всю Европу, затаил в себе одно желание. Желание, похожее на просьбу малыша об игрушке у Деда Мороза.  Желание когда-нибудь добраться до Филадельфии, где живет мой папа, прийти к нему и сказать: "Привет, папа". И, может папа тогда ответит ему. И увидит в его глазах уже почти взрослого человека то, что он, наверное, не смог разглядеть в этом письме маленького мальчика. Он же не знал тогда, что это была моя самая лучшая фотография, что это было моё самое нежное письмо, и что я люблю его, и не обижаюсь даже за то, что тогда он мне не ответил.